Остров Согласия

ПОЗНАВАЯ СЕБЯ, ТЫ ПОЗНАЕШЬ ВСЕЛЕННУЮ!


    Дневник Марго

 

             Я до сих пор не знаю, как меня зовут на самом деле. Вообще о своей жизни до того момента как я очнулась в трясущейся  повозке, я не помню ничего. Наверное, как и у всех у меня были где-то родители, друзья, школа, но я так и не смогла вспомнить ничего конкретного. Цыгане подобрали  и меня, и еще нескольких человек,  на разбитой обочине дороги среди трупов и наших, и немцев, и, не долго разбираясь, погрузили тех, кто еще подавал какие-то признаки жизни и мог не сильно обременить уставших от долгих переходов лошадей, на две свои телеги, одну из которых позже я и назвала своей первой колыбелью.

     Молодая цыганка шла рядом со мной и, уцепившись за  грубый бортик, время от времени заглядывала мне в глаза, и потом, очевидно, заметив, что взгляд мой стал более осмысленным, спросила: «Тебя как зовут?» Я пыталась что-то прохрипеть, но от напряжения только закашляла и прижала руки к губам. Цыганка махнула рукой: «Ладно, помолчи пока". И сунула мне под бок сверток: «Ты его погреешь, а он тебя…». Я скосила, как смогла,  глаза и разглядела среди грязных лохмотьев крошечного малыша. Малыш сладко спал: ему было все равно война ли, мир ли, его мать была рядом, и он инстинктивно чувствовал ее, а, скорее всего  от  сильной  усталости  и бесконечной тряски его просто сморило и сон был  тогда единственно правильной защитой  от огромного враждебного мира. Я, помню, успела тогда еще подумать, что  и я выживу, если сейчас усну, а там  будь, что будет…

       Пожалуй, этот эпизод  был  первым и наиболее четким из негустой череды осенних   воспоминаний сорок пятого года.

       В таборе я прожила  месяца два. Много это или нет, не знаю, но для меня много, ведь приходилось чуть ли не заново познавать предметы, людей, взаимоотношения между ними, а, главное  осваивать этот совершенно незнакомый, чужой и чуждый мне мир маленького немецкого городка, куда  занесла нас война. Назвать табором десяток человек неопределенных национальностей, пожалуй, не слишком правильно, но, с другой стороны  заправляла всеми нами именно цыганская семья: старик, две его сестры, уже немолодые, но достаточно активные и сильные, было и двое приходящих. Именно они,  Михай и Рома как раз и определяли и наш дальнейший маршрут, и то количество еды, которое выдавалось в одни руки. Впрочем осели мы довольно быстро: пустых домов, разбитых и целых, больших и аккуратных маленьких было  предостаточно - только выбирай.

         Двухэтажный дом, в котором мы поселились, пожалуй, ничем не отличался от других таких же  серых строений с красной черепицей, стоявших по обе стороны недлинной улочки, плавно поднимающейся  налево и вверх от главной улицы города. Сами улицы  еще не имели названий: старые указатели  были вырваны с корнем, а о новых еще некому было позаботиться. Хотя именно наше здание, наверное, одним из первых получило  имя - Цыганский дом, да и расположен он был по-цыгански очень правильно – последним  на самой верхушке улочки, там, где крепкая булыжная мостовая постепенно редела и растворялась в нескольких широких  лесных тропах и тропинках..

      Самое смешное, что и через двадцать лет в этих же двух квартирах на первом этаже по-прежнему жила очередная цыганская семья, но уже более свободная в своих поступках, чем наша, да и уж, конечно, более сытая: раз в месяц-полтора они все (человек пятнадцать, не меньше) срывались с первобытной бесшабашностью с насиженного места и неслись куда-то по своим делам. И снова ржали лошади, и снова грохоча  проносились  мимо звенящих окон  соседей  телеги и повозки  - табор ехал гулять! Правда, дом  уже не назывался цыганским - на втором этаже жили две вполне добропорядочные и тихие семьи: одна литовская, вторая с Украины.

      С трудом вспоминаю, что же мы тогда ели, зато помню один из способов добывания еды: меня и двух малолеток-цыганят часто посылали на главную улицу. Мы должны бы были и клянчить, и воровать. А ведь было у кого… Вереницей, когда пусто, когда и слишком густо, въезжали на машинах и повозках,  на велосипедах и мотоциклах, тащились пешком группки  людей и целые семьи с поклажей: такие разные лицами, одеждой, говором и даже языком: не всякого можно было понять, что он там лопочет и что сказать пытается, коверкая русские слова то на польский, то на немецкий лад. Так же легко можно было услышать литовскую речь, украинскую, белорусскую. Поначалу-то я не слишком вникала в разницу, зато потом легко могла отличить  один язык от другого, чем и пользовалась для того, чтобы вызвать жалость  и выпросить хоть что-нибудь  у таких же измученных и голодных  пришельцев в этот новый для них мир. Почти все их истории были похожи: кто-то бежал от разоренной и сожженной войной земли, оставшись без крова и без семьи, а кто-то, тоже не оставив в России ничего, кроме пепла и страшных воспоминаний соблазнился на жизнь «за границей»…

      Помню, как однажды утром, когда   после нескольких часов  напрасного ожидания, я уже собралась было покинуть свой постоянный пост, почти рядом со мной резко затормозил военный грузовик и из кузова стали выгружаться несколько мужчин и женщин, одетых для меня настолько  непривычно, что я  наблюдала за ними, открыв рот от удивления : шляпки на женщинах и шляпы на мужчинах, добротные пальто, приличная обувка - все это ну никак не вязалось с привычным представлением о беженцах и с той разрухой, какой встречал их маленький городишко. Грузовик резво умчался, оставив странную компанию прямо  на дороге,  и, озираясь по сторонам, они наконец-то заметили  меня, столбом торчащую на обочине. «Эй, пацан, далеко ли до комендатуры?» - обратился ко мне  веселый и, как мне показалось, очень красивый мужчина в черном драповом пальто  и серой, с высоко загнутыми полями шляпе. К нему подошла худенькая женщина, привычно взяла его под руку и тоже уставилась  на чучело, да и как было еще назвать непонятного пола и возраста чумазое существо, замотанное в тряпье, длинный серый ватник, закрывавший даже чуни,  напяленные  поверх  нескольких слоев то ли портянок, то ли просто обрывков какой-то (главное теплой) материи. «Да это, наверное, немчонок, - жалостливо сказала женщина,- его бросили, а, может, и убили всех. Сирота…» Не знаю почему, но мне вдруг стало смешно: то ли их нелепый вид меня раздражал, а скорее всего я разглядела, что одежка-то на новеньких так себе, во-первых, явно с чужого плеча,  а во-вторых,  было видно, что  видом своим семейка очень гордилась, поэтому так легко и пожалела меня эта  женщина.»Хлеба дайте», - зажимая в горле  и голод, и усмешку одновременно, жалостливо попросила я. И, поскольку это был первый  за долгие часы ожидания, кусок, съела его быстро, едва успевая размачивать обильной слюной. Очень скоро подобного вида переселенцы уже не вызывали даже интереса, только  частенько  мысль появлялась: и куда же вы  все едете, что ищите, а, может, и бежите от кого?      

 А вот на городской и, конечно, единственный вокзал, мы с пацанами ходить на работу не любили, хотя старшие посылали нас туда гораздо чаще, чем нам бы этого хотелось. Во-первых, на перроне и в самом здании вокзала было слишком много военных: и офицеров, и милиции, а во-вторых, тащить у зазевавшихся приезжих было слишком неудобно: все они, наученные горьким опытом дальней дороги, держались за свои мешки и чемоданы так прочно, что отвлечь их внимание от поклажи было практически невозможно, хотя время от времени нам это все-таки удавалось. Но большой удачи, как правило не бывало, да что там и было у переселенцев  - брали –то они с собой только самое необходимое. Другое дело офицеры, приехавшие на поселение из побежденной Германии, но тех, как правило, сопровождали солдаты: они несли и коробки, и заколоченные ящики, и огромные красивые чемоданы. И все-таки один раз, по-моему, это был наш Петька, удалось упереть небольшую картонную коробку у зазевавшегося солдатика. Почти бегом дотащили мы ее до нашего Цыганского дома и отдали старшим. В коробке был белый с золотом сервиз с картинками пастушков, пастушек и овечек. Бабка Мелина, мать Михая,  почти неделю подарила нам радость полюбоваться сокровищами, потом сервиз исчез, но в доме появилась крупа, даже молоко, хлеб и что-то еще вкусное, наверное, колбаса, потому что пахло из шкафчика, где хранила запасы Мелина, просто одуряющее.Нет, голодом нас не морили, не били, если приходили порожняком, но и не баловали, да и баловать-то было нечем. Зато на Главной дороге, которая через пару лет стала проспектом Ленина, можно было выпросить и сухарик с изюмом, и шоколадку, не всю, конечно, но кусочек-другой иногда перепадал. Выпрашивать – не воровать, поэтому дожидаться новоселов мы могли часами.

     Раз в неделю, в две, Михай загружал телегу какими-то свертками и узелками, брал нас троих и мы торжественно ехали на рынок – так все называли площадь перед мостом королевы Луизы. Мост этот соединял два берега – на том была уже Литва,  и литовцев на рынке было множество: они торговали иногда яйцами, молоком, творогом, а мы, дети только рты разевали, глядя на такое невиданное богатство и удивлялись их бестолковости: ну как можно было продавать еду? А они продавали, и покупали обувь, одежду, еще какую-то женскую мелочь, Точнее не продавали, а обменивали. И всех это устраивало. Михай приезжал на площадь засветло, занимал самое выгодное с его точи зрения место, а нас, детей, отпускал со словами « Ну идите кормиться». И мы, когда народу становилось побольше, а самодельные ряды с товаром скучивались в полном беспорядке, начинали шнырять туда-сюда с жалостливыми лицами, просительно заглядывая в глаза продавцов. И так до самых сумерек. Рынок мы любили.

     Однажды, и это был поворотный момент в моей новой жизни, к телеге Михая подошел офицер. Полковник - решила я...     

 

Представления: 226

Ответы на эту тему форума

А дальше?... Дальше-то что?
Помахала перед носом колбаской, жестокая!
А дальнейшее записано в виде плана. История начинается в 45-м, а заканчивается к 2000-му году. Я вижу все, знаю, а вот сесть и написать - это уже не для ленивых. Наверное, я ленивая очень. Дайте мне пинка, если есть такое желание...
Лена, в самом деле написано интересно. Это не мой темп совсем, и не моя лаконичность, другое, что-то в стиле Диккенса - может это он к тебе пришел и сел на твое перышко :)? Но втянулась я со второго абзаца, встроилась в эту картинку, увидела булыжники на мостовой... и я там.
Блошек - блошки есть - повыбрать бы можно, чтобы не тормозили поток доверия, не цепляли глаз. Но это мелочи, немного канцелярская, хотя по-своему творческая работа, она делает произведение окончательным и безупречным. Так художник просматривает свою картину снова и снова, лессируя ее - есть такой термин в живописи. Лессировка убирает то, что "торчит", создает единый тон во всей картине, соединяет разрозненное.
Но лессируй - не лессируй, если нечего лессировать, то и нечего, когда энергии в картине нет, таланта=Бога в ней нет. А здесь есть чего!

Блошки вижу. Надо было бы отредактировать, но сейчас не тот настрой: бегаю на кухню, готовлю, к маме постоянно заглядываю, сейчас полы буду мыть. А даже для редактирования нужно то самое состояние.

Рассказы, главы свои всегда проверяю на мелодичность: если спотыкаюсь - переписываю.

А Диккенса обожаю с глубокого детства. Помню - переезжали в Таллин, родители продавали все, по их мнению, лишнее. Так продали собрание сочинений Ч. Диккенса в 36-ти томах. А СС какого-то латышского писателя оставили (потому что никто не покупал). Рыдала. Прошло несколько лет, купила все 36 томов уже в Питере. Сосед по коммуналке украл и пропил. И все равно Он - со мной. Льва Толстого тоже украл, но я  пережила эту кражу как-то легко.

Лена, а из других набросков-зарисовок что-то есть у тебя еще?
Одинокий Чел. Написан совсем в другом "жанре", но как и Дневник Марго, является частью Тильзитского мира. Роман в романе, так сказать. Две разные жизни, но с одинаково трепетным отношением к Любви и Божественному началу в человеке. Два разных пола - взрослая женщина и мальчик, потом подросток и юноша. Два разных опыта... Но мир один - искусственно созданный нашим государством на земле Восточной Пруссии. Место действия - Новый Вавилон (Тильзит/Советск). Советск в 45-м начинался с нуля: будущие коренные его жители прибыли туда с разных концов Союза. Жили и поляки, литовцы, немцы, испанцы (те самые испанские дети). И т.д. и т.п.
Ты это выкладывала на ПС, по-моему, но тогда совсем была другая реальность, другие энергии вокруг. А здесь у тебя это не выложено?
На самом деле, у меня сотни очерков и много, десятка два, рассказов написаны за журналистскую жизнь. Два юмористических напечатала Литературная Газета. По памяти их не восстановить. Найти можно, но сложно. Есть и сценарий для кино. Мне он не нравится - написан специально сухо, как субтитры для фильма. А сценарий для квеста - оценят только фанаты АБС. Мама до сих пор хранит в книжном шкафу десятки (как бы лучшее) газетных вырезок. Никогда их не перечитывала.

Пока нет. Там, на ПС я получила два диаметрально противоположных отзыва. Первый, резко отрицательный от Ирины/Ренаты, второй, почти восторженный - от СИ (в личку).

Да, надо поставить. Здесь - совсем другие энергии. Нет суеты, догонялок и обгонялок.

СИ тонко чувствует литературу и поэзию, положительный отзыв для поэта и писателя от него - подарок. Он их и редко раздает. Без шуток говорю, это действительно так, это ценное мнение.

А по поводу остального - у всякого мнение свое. Помнится на последнем концерте Богушевской, где я была, стояли мы в очереди за дисками с Танюшкой. Для нас с ней Богушевская - это любимое, и чтимое, и талант необыкновенный, яркий, и каждый концерт ждем как праздник. И слышу я, как две дамы "ошкуривают" исполнительницу - да так, что я аж задохнулась. Слов не помню, но так, как будто они вообще о другом человеке говорили - это было абсурдно, не верно, и полная неправда, и бред параноидального сознания, и извержение цинизма, злословия и зависти. Зачем они пришли на концерт - так и осталось для меня загадкой

Это был для меня урок, как относиться к мнениям. Каков тот, кто судит? Любит ли он тебя, когда читает? Любит ли он вообще людей? А судьи кто? Вопроса никто не отменял.

Привет, Ната!

А ВЯ знает, что делает! :)

Когда мы пишем о себе, отливая в форму рассказов, новелл, стихов, дневников,  или  глубоких и вдумчивых комментариев на интернет-страничках свой опыт, мы - я сходу и всерьез - проходим уже сейчас тот отрезок своего предстоящего посмертия, который должен быть посвящен анализу полученного опыта. Мы - те, кто делает - эту работу делаем для себя уже сейчас.

Это значит, что  время между одной жизнью и другой жизнью, которое как раз предназначено для этого, может нам не потребоваться. Шанс такой есть, если мы хорошо сделаем свою работу сейчас. А это значит, что из исчерпав одну судьбу, мы сможем плавно перетечь в другую, не умирая. Подтверждаю - это реальная возможность.

Это лишь одна из граней смысла той идеи, которая пришла к тебе от твоего Высшего Я.

Но мы не только для себя это делаем, это не эгоизм. Другим, которые вокруг нас, этот наш процесс необходим тоже по другим причинам.

 

Ната, чтобы писать "длинно", надо полностью погрузиться в описываемую ситуацию, стать там действующим лицом в Здесь и Сейчас (там). И тогда увидишь множество деталей, о которых тебе захочется рассказать, потому что они важны для этой ситуации и являются ее составляющей.

RSS

Дни рождения

Дни рождения сегодня

Дни рождения завтра

НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ

ПОИСК ПО САЙТУ

Подпишись на обновления сайта:


 АВТОРСКИЕ ГРУППЫ