Остров Согласия

ПОЗНАВАЯ СЕБЯ, ТЫ ПОЗНАЕШЬ ВСЕЛЕННУЮ!

"Демон Врубеля символ нашего времени, ни ночь, ни день, ни мрак, ни свет… Врубель пришел к нам как вестник, что в лиловую ночь вкраплено золото ясного вечера. Он оставил нам своих Демонов, как заклинателей против лилового зла, против ночи. Перед тем, что Врубель и ему подобные приоткрывают человечеству раз в столетие, я умею лишь трепетать"  Александр Блок 

Представления: 1960

Ответы на эту тему форума

Картина Демон сидящий написана в первый год пребывания Врубеля в Москве, в доме С.И. Мамонтова, где была студия, которую хозяин уступил Врубелю для работы. Но мысль изобразить Демона или, как выражался Врубель, «нечто демоническое», возникла еще в Киеве. Первая попытка решить эту тему относится к 1885 году, однако работа была уничтожена Врубелем.

По-видимому, в Киеве же был сделан рисунок к поэме Лермонтова Голова Демона на фоне гор, с которого и началась вся лермонтовская сюита: позже, в Москве, П. Кончаловский, редактировавший юбилейное издание сочинений поэта, увидев этот рисунок, решил заказать иллюстрации тогда еще совсем неизвестному художнику.

Этот первый дошедший до нас Демон – одно из сильнейших выражений представляющегося художнику образа; он несомненно лучше другого варианта той же композиции, исполненного уже в Москве, который мыслился как концовка, как изображение лермонтовского героя побежденным: «И проклял демон побежденный мечты безумные свои». Здесь он опустошен, злобен и обессилен; в киевском рисунке – исполнен внутренней силы и думы.

Показывая осенью 1886 года первые наброски картины Демон сидящий отцу, Врубель говорил, что Демон — дух «не столько злобный, сколько страдающий и скорбный, но при всем том дух властный... величавый». «Он утверждал, — свидетельствует мемуарист, — что вообще Демона не понимают — путают с чертом и дьяволом, тогда как черт по-гречески значит просто «рогатый», дьявол — «клеветник», а демон значит «душа»...». В теме Демона мощные цветовые контрасты и пластическая напряженность форм в творчестве Врубеля достигают своей кульминации. Этот цикл воплощал, по словам художника, терзания «мятущегося человеческого духа».
из книги Дмитриевой Н.А. Михаил Александрович Врубель

Сначала, в 1880-е годы, когда Врубель создавал, может быть, лучшие свои работы, их просто не знали — не хотели знать; в 1890-е годы о его произведениях заговорили, преимущественно с негодованием и самыми уничижительными насмешками; в начале нового века опасливо и зачарованно всматривались в "Демона поверженного", а потом кривая резко взмыла вверх, и в последние горестные годы жизни художника слава его уже гремела. "И странное дело, — писала Е. И. Ге, — сумасшедшему Врубелю все, больше чем никогда, поверили, что он гений, и его произведениями стали восхищаться люди, которые прежде не признавали его" (Врубель. Переписка, воспоминания о художнике. Л., 1976, с. 278 (в дальнейшем: Врубель)). Дело, конечно, было не в сумасшествии, хотя оно что-то и добавило к романтическим легендам о создателе "Демона". Но ведь среди людей, сначала не принимавших живопись Врубеля, а потом восхищавшихся ею, были те, кого нельзя заподозрить в подчинении моде или гипнозу: например, Шаляпин, Горький, А. Бенуа.
В письме к сестре от 22 мая 1890 года читаем: «Вот уже с месяц я пишу Демона, то есть не то чтобы монументального Демона, которого я напишу еще со временем, а «демоническое» — полуобнаженная, крылатая, молодая уныло-задумчивая фигура сидит, обняв колена, на фоне заката и смотрит на цветущую поляну, с которой ей протягиваются ветви, гнущиеся под цветами».

Сидящий демон действительно молод, и его печаль незлобна, им владеет только тоска по живому миру, полному цветения и тепла, от которого он отторгнут. Цветы же, которые его окружают, холодные, каменные цветы: художник подсмотрел их формы и краски в изломах горных пород с их причудливыми вкраплениями и прожилками. Передано то странное состояние души, когда охватывает чувство бесконечного одиночества и кажется, что от всего окружающего ты отгорожен непроницаемой стеклянной стеной. Вспоминается, как в романе Достоевского описаны переживания князя Мышкина в горах Швейцарии: «Перед ним было блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и бесконечный, которому конца-края нет. Он долго смотрел и терзался... Мучило его то, что всему этому он совсем чужой».

Окаменевший пейзаж в «Демоне сидящем» — каменные цветы, каменные облака — символизирует это чувство отторгнутости, чуждости: «Природы жаркие объятья навек остыли для меня». Но нет ни вызова, ни ненависти — только глубокая, глубокая печаль.
Позже Врубель сделал скульптурную голову Демона — и это уже совсем другой образ, образ ожесточившегося. Под массивной гривой волос — исступленный лик с выходящими из орбит глазами. Художник отлил эту голову в гипсе и раскрасил, придав ей жуткую «настоящесть». В 1928 году ее разбил на куски какой-то психически неуравновешенный посетитель Русского музея в Ленинграде, где скульптура была выставлена. Ее реставрировали, но с тех пор она не экспонируется в зале.

В картине Демон сидящий юный титан изображен в лучах заката на вершине скалы. Могучее прекрасное тело словно не умещается в раме, заломлены руки, трогательно прекрасно лицо, в глазах нечеловеческая скорбь. "Демон" Врубеля - соединение противоречий: красота, величие, сила и в то же время скованность, беспомощность, тоска; его окружает сказочно-прекрасный, но окаменевший, холодный мир.

Далекая золотая заря загорается за колючими скалами. В багрово-сизом небе расцветают чудо-кристаллы неведомых цветов. Отблески заката мерцают в задумчивых глазах молодого гиганта. Юноша присел отдохнуть после страшного пути, его одолевают тяжкие мысли о надобности новых усилий и о верности избранной дороги. Тяжелые атлетические мышцы обнаженного торса, крепко сцепленные пальцы сильных рук застыли. Напряжены бугры лба, вопросительно подняты брови, горько опущены углы рта. Поражающее сочетание мощи и бессилия. Воли и безволия. Весь холст пронизан хаосом тоски, горечью неосуществленных сновидений. На наших глазах как бы формируются поразительные по красоте минералы. Но радость бытия уходит вместе с тающими лучами зари. Холодными голубыми гранями поблескивают ребристые лепестки огромных цветов. И в этой душной багровой мгле неожиданно и пронзительно звучит кобальт ткани одежды юноши. Здесь синий - символ надежды.

В колорите картины - контрасты. Холодный лиловый цвет "борется" с теплым оранжево-золотистым. Скалы, цветы, фигура написаны по-особому, по-врубелевски: художник как бы рассекает форму на отдельные грани и создается впечатление, что мир соткан из глыб драгоценностей. Рождается ощущение первозданности.

Это полотно Врубеля не имеет аналогов во всей истории живописи по странным сочетаниям холодных и теплых колеров, напоминающих самородки или таинственные друзы никому неведомых горных пород. Тлеющие багровые, рдяные, фиолетовые, пурпурно-золотые тона как будто рисуют рождение какого-то планетарно нового мира. С ними в борьбу вступают серые, пепельные, сизые мертвые краски, лишь оттеняющие фантастичность гаммы картины.
Художник пытается заглянуть за грань земного бытия. Симфоничность масштаба этой глубоко жизненней драмы чарует гармоничностью пропорций, ракурсов, колорита, виртуозным мастерством живописца.

Можно только поражаться, как люди, понимающие и любящие искусство, не услышали в работе странного и для многих непонятного живописца голос предтечи, вещавший новое, доселе невиданное развитие русского искусства. Ведь в этом полотне при всей его своеобычности, как ни в одном другом произведении современников Врубеля, отчетливо проступает великолепное владение всеми традициями мировой культуры. В колорите холста слышны звуки мелодий несравненных венецианцев, а в лепке формы угадываются ритмы самого великого флорентийца Микеланджело.
В колористических соцветиях Врубеля, «в борьбе золота и синевы» Александр Блок усматривал, и совершенно справедливо, аналогию лермонтовскому: «Он был похож на вечер ясный — ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет». И стало быть, как образ-знак колористической тональности, врубелевский Демон — тот, кто призван и послан «заклинать ночь», и «синий сумрак ночи, — пишет Блок, — медлит затоплять золото и перламутр». Он — «ангел ясного вечера», то есть опять персонификация, аллегория — но не преходяще-земного, а бесконечно длящегося вселенского Вечера.
"Голова Демона на фоне гор" 1890

Из книги Доры Зиновьевны Коган. Творчество Врубеля
День рождения Александра Михайловича Врубеля 6 октября 1872 года по неукоснительно соблюдаемой семейной традиции был отмечен утром мессой в костеле, вечером - выездом в театр на спектакль итальянской оперетки. Хотя Александр Михайлович считал себя в душе русским, православным и частенько сетовал на то, что служебные чины не к добру для него вспоминают его католическое вероисповедание, он не забывал отметить торжественные дни службой в костеле.

На этот раз месса оставила в душе Миши особенно приподнятое, «художественное» впечатление - и пение, и весь ритуал, и благостный, благообразный, картинный католический священник. Опера «Crispino et Camore», которую давала итальянская труппа, прекрасно завершила этот праздничный день, укрепив Мишу в его радостном и веселом настроении. После возвращения из театра домой резвушка Лиля, удивляя родных своей музыкальной памятью и артистизмом, комично и верно воспроизводила целые куски из спектакля. Миша разделял восхищение спектаклем и детский непосредственный восторг своей маленькой сводной сестры. Кажется, он готов был признать комическую оперу своим любимым жанром: «Опера, по-моему, прехорошенькая, да и исполнение очень порядочное, - заключал он в письме к Анюте.- Примадонна soprano Тальони имеет хотя и обработанный, но очень маленький голос, так что она никуда не годилась в роли Джульетты в опере «Montecci et Capuletti», опере серьезной (которую мы слышали незадолго до того), но зато в «Crispino et Camore' elle etait a admirer». Такое легкое, светлое настроение поселилось тогда в душе Миши надолго. Он, кажется, становится завзятым театралом. Летом мальчик-гимназист сближается с гастролерами французской труппы. Вскоре он уже свой в их доме, пьет с ними чай, ведет нескончаемые разговоры об искусстве как адепт (по его собственному выражению) последнего и уже усердно трудится над обещанным им в Подарок рисунком: «Delpant, вальсирующий с m-elle Keller (в опе-Ре «La fille de m-me Angot»)».

Легкомысленный жуирующий отрок, нерадивый к учению и любящий удовольствия? Такое заключение было бы не совсем справедливо. Легкости общения с французскими актерами помогло порядочное знание языков. В письмах, в которых повествуется об одесском житье-бытье, увлечении театром, чувствуется упоение автора своим эпистолярным творчеством, гордость знанием языков. Несомненно, не было ошибкой, что Мишу отдали в классическую гимназию, а не в реальное училище. Вопреки повальному увлечению «реальностью», Миша и сам никогда не думал о «реальном».

Он тяготел и к древним языкам - с усердием и увлечением изучал латынь, которая у многих его сверстников вызывала отвращение, с удовольствием цитировал латинских классиков и упивался торжественно-размеренным звучанием их речи. Этот суровый и величественный, строгий латинский язык отвечал его естественным природным склонностям, самим своим духом импонировал ему. Не покажется ли странной тяга к этой «мертвой» канонической форме для живого, артистичного, отзывчивого на впечатления реальной жизни мальчика? Уже теперь, по существу еще отроком, он был готов противоречить сам себе и не поддавался никакому устойчивому определению.
Отец
Полагается в биографии представлять читателю родителей героя, членов его семьи. Александр Михайлович Врубель, отец, - светловолосый и светлоглазый, с мягкими чертами лица, спокойный, слегка даже флегматичный, весьма положительного, «позитивного», как тогда говорили, склада мыслей, с неукоснительными нормами поведения, с твердыми понятиями о добре и зле, о законе и беззаконии, о своеволии. Он не унаследовал от своего отца - деда будущего художника, наказного атамана астраханского казачьего войска - его буйный нрав и склонность к алкоголю. Нрав Александра Михайловича поражал своей уравновешенностью, а его отношение к семье могло бы возбудить зависть жен его сослуживцев.

К этому времени ставший военным юристом, Александр Михайлович прошел через строевую службу - окончил кадетский корпус, служил адъютантом. Были у него и воинские подвиги - за участие в сражениях с горцами на Кавказе, в операциях против Шамиля в 1852 году, а также в Крымской кампании 1853-1855 годов он получил бронзовую медаль на Андреевской ленте. Надо сказать, в семье никогда не вспоминали об этих подвигах. Потому ли, что Александр Михайлович разочаровался в строевой службе или военные операции, коих он был участником, не вызывали в нем чувства гордости? Как бы то ни было, сыну он не передал интереса к военной профессии, так часто заманчивой для мальчиков.

Ничего не получил Миша по наследству в этом смысле ни от отца, ни от деда по отцовской линии. Больше оснований для размышлений о наследственности дает другой дед Врубеля, по матери, - Григорий Гаврилович Басаргин, военный генерал-губернатор Астраханской губернии и командир Астраханского порта. К высокому чину вице-адмирала он пришел, постепенно поднимаясь, от гардемарина. Участник ряда морских сражений, плававший в Средиземном и северных морях, он затем занимался ответственными гидрографическими работами в Каспийском море.

Не от него ли унаследовал внук особенное пристрастие к образам моря в творчестве, особенную чуткость слуха к «музыке моря»? Странная судьба выпала Врубелю - родиться в далекой Сибири, в Омске, куда был послан отец на службу в 1853 году, вскоре после женитьбы на Анне Григорьевне Басаргиной. Видимо, суровый сибирский климат со степными ветрами был вреден Анне Григорьевне. Вскоре после рождения четвертого ребенка она скончалась. Мише Врубелю было тогда три года.
Мать
Что унаследовал он от матери? Он не мог ее хорошо помнить, и все же он помнил ее всю жизнь. Ее фотографии были с ним неотлучно; едва окрепнув в рисовании, он срисовал с фотографии ее портрет. Ему заменила мать Елизавета Христиановна Вессель - женщина широкой души, судя уже по тому, что она решилась выйти замуж за человека, обремененного четырьмя маленькими детьми.

Но хотя Миша был привязан к ней и называл ее Мамой, Мамашей, он никогда не забывал о потере родной матери, ранившей его душу. Как уже отмечалось, Александр Михайлович был полон здравого смысла. Но, несмотря на это, он сам немало делал для того, чтобы подвести сына к тернистому пути художника. С какой-то естественной неизбежностью его здравый смысл, вера в разум, в силу, науки, в практическую деятельность вызывали в нем влечение к прекрасному, к эстетическому совершенству. Занятия в школе Общества поощрения художеств, частные уроки рисования с учителем в Саратове - так еще с детства Миша вводился в сферу изящных искусств. К этому следует добавить постоянное соприкосновение с музыкой. Мачеха была пианисткой, и с ранних лет мальчик слушал произведения великих - Бетховена, Моцарта, Шуберта, Гайдна, Шопена. Одним словом, родители всячески содействовали тому, чтобы просветить детей не только в научном, но и в художественном отношении. Таким образом, Миша получал тогда в семье полную поддержку своей тяге к занятиям искусством.

Родные гордились его успехами на этом поприще. Он начал уже писать масляными красками и исполнил четыре картинки-копии: с «Заката на море» Айвазовского, «Читающей старушки» Жерара Дове, со «Старика, рассматривающего череп» и «Восхода солнца» Гильдебрандта - с снегом, мостиком и мельницей. И хотя он отдавал себе отчет в том, что это опыты самоучки, не знающего еще профессиональной грамоты, тот факт, что последний пейзаж попал в магазин Шмидта и там продавался за 25 рублей как настоящее художественное произведение, втайне доставил ему тщеславное удовольствие и очень порадовал его родных.
«Миша ходит в школу и дает уроки, - сообщал Петя Капустин в письме Анюте от 4 февраля 1875 года, - ...к нему приходит мальчик, которого он готовит в гимназию». И далее в том же письме Капустина: «Сегодня Миша был в театре и слушал Нельсон, от которой в страшном восторге и собирается даже поднести ей какую-то картину... Нельсон для него теперь предмет всех разговоров и помышлений». Добавим здесь: Христина Нельсон, гастролерша, покоряла тогда петербуржцев исполнением роли Офелии в опере Тома «Гамлет».

Поклонение артистке... Врубель еще мальчиком, в Одессе, стремился к этому, жаждал этого. Теперь он уже не сможет без этого поклонения жить. Он будет искать возможности, пользоваться каждым поводом, чтобы утолить эту потребность. Не только сам концерт, который слушаешь с замиранием сердца, но потом - пройти за кулисы, поднести свой дар, выразить свой восторг. Испытать блаженное чувство, вызванное «нисхождением божества» к тебе, смертному, оказаться самому в ситуации, близкой к оперной. Нет, он не принадлежал к тем неказистым, неловким, нечесаным студентам, которые не знают куда деть руки в таких случаях, не могут произнести ни слова. Он испытывал довольство собой, гордился своей светскостью, изяществом, красноречивостью. И еще притягательной была сама артистическая атмосфера, эта блаженная атмосфера, в которой совсем иначе дышалось, чем дома, в университете, у Весселя, атмосфера, вся проникнутая эстетическим, игрой, что ему было необходимо как воздух.

Недаром во время памятного визита к Арцимовичам его так коробило от «кислой», как он выразился, м-ме Арцимович и от барышень, «неспособных пожуировать настоящим». Он-то был способен пожуировать и радовался этой своей способности, чего нельзя сказать о родителях. Не так давно отец испытывал чувство облегчения по поводу того, что в сложном характере переменчивого мальчика, весьма склонного к резким скачкам настроения, кажется, торжествуют радость, живость, свет, красота над меланхолической задумчивостью и странной склонностью впадать в оцепенение. Теперь он озабочен тем, что Миша становится все более рассеянным, все менее усидчивым и серьезным. Даже в ту пору, когда экзамены «грозили своей страшной серьезностью», по собственным словам сына, когда все кругом кричало: «занимайся, занимайся», - он думал о студенческом бале, не забывал о музыке.

Он обожал рассуждать на музыкальные темы. Благо, поводов было немало. Хотя бы знаменитая Патти, снова гастролировавшая в Петербурге, которую так мило высмеял Мусоргский в своем «Райке»: «Ах, Па-а-тти, Па-а-тти-и...» Жорж Вессель, послушав «Севильского цирюльника» с участием знаменитой певицы, безапелляционно заявил, что «Патти - дрянь и «Севильский цирюльник» - тоже дрянь...». Врубеля позабавила ответная реплика невесты Жоржа по этому поводу, что, видно, «Севильский Демон» или «Севильская Юдифь», по мнению ее жениха, - лучше.

Упомянутые столь язвительно онеры - тоже особая тема. Дело 8 том, что, как выразился Миша, «половина Питера перебесилась» в увлечении ими. Причина их успеха, по его мнению, в волнующем сюжете, прекрасно написанных либретто, потрясающей обстановке. Как же в итоге относится Миша к Патти, что он сам думает по поводу «Севильского цирюльника» и «Демона», а также тех опер, которые иногда называют «жижицей, торопней, кабаком»?
Он - за настоящую, подлинную музыку без спекуляции на сюжете...
Летом 1875 года мы застаем Мишу Врубеля в имении Починок Смоленской губернии, в семье сенатора Вера, женатого на племяннице композитора Глинки - Юлии Дмитриевне Вер, в качестве гувернера ее сыновей Николая и Бориса. Как попал он в этот дом? Возможно, через Весселей, которые были в родстве с Верами. Но нельзя не поразиться закономерности, с которой происходят в жизни Врубеля уже сейчас разные случайности.

Поместье Починок, родовое поместье композитора Глинки, дышало воспоминаниями о нем, атмосфера была проникнута музыкой тем более, что сын хозяев имения серьезно занимался ею (в будущем он станет капельмейстером Большого театра, композитором, собирателем музыкального фольклора). Врубель репетирует Николая и Бориса в латыни ж алгебре, обучает крестьянских детишек грамоте, печется о здоровье детей - добросовестно и даже рьяно исполняет свои гувернерские обязанности. И при этом не утрачивает своего артистического, исполненного иронии, шутки, настроения.

Единственное сохранившееся письмо, адресованное Юлии Дмитриевне, покоряет емкостью и красотой языка, игрой мысли и чувства, мягкой иронией. В нем виден Врубель - педагог-эстетик. Он вносит в исполнение гувернерских обязанностей и строгую серьезность и основательность педагога-позитивиста и эстетическое начало, соответствующие его представлениям о воспитании гармонического человека. По-видимому, поездка Врубеля за границу - в Швейцарию, Германию, Францию, - состоявшаяся летом 1875 года, была связана тоже с семейством Бер.

Что он мог тогда видеть - какие выставки, какие памятники искусства, архитектуры произвели на него наибольшее впечатление? Об этом мы можем только гадать... Возможно, что с семейством Юлии Дмитриевны Бер, племянницы не только композитора Глинки, но и певицы Л.Шестаковой-Глинки - друга Мусоргского и исполнительницы его романсов, связано еще одно дружеское сближение Врубеля...
От университета до 5-й линии Васильевского острова, до дома, где жил Саша Валуев со своими родителями, братом, сестрой - подругой Анюты по педагогическим курсам, было рукой подать. И вот уже второй месяц, как Врубель, находя каждый раз какой-нибудь благовидный предлог, отправлялся после занятий не на Малую Мастерскую улицу, к Николаю Христиановичу Весселю, а сюда, в, этот дом, к своему другу, в его радушную, семью.

Дорога - рывок из-под тени дома Двенадцати коллегий, из-под власти регулярного, настойчивого, размеренного архитектурного ритма на набережную - к панораме, которая захватывала своим размахом, своим простором, своей, подчас похожей на мираж, красотой, сконцентрированной в словно приплывшем к берегу Невы здании Адмиралтейства с его золотой иглой.

Каждый раз - удивительный миг приобщения к этому распахивающемуся пространству, освоенному прекрасными архитектурными творениями, выстроившимися одно за другим в ту и другую сторону, насколько хватает глаз, оставляющими в душе ощущение порядка и гармонии. А далее - путь мимо древних египетских сфинксов, по чьей-то прихотливой воле возникших здесь, влившихся в пейзаж и только чуть заметно отравляющих своей загадочностью ясную и завершенную в мудрости и порядке красоту, мимо Академии художеств, патетически воплощающей тот же классицизм, быстрым шагом - к маленькому уютному домику в глубине сада, в тени старых разросшихся деревьев. И от двери - другой мир. Здесь всегда много народу, молодежи - весь дух существования непохож на размеренный и добропорядочный уклад жизни семьи и родственников, неспособных «пожуировать настоящим», как выражался Врубель, и не испытывающих в этом никакой потребности.

Поздние пирушки, живые картины, любительские постановки - настоящая богема. Миша Врубель чувствовал себя здесь как рыба в воде, оставался ночевать, во время вечеринок сновал между гостями, шутил, и трудно было представить себе, глядя на него, «жуирующего», что он студент, уже почти на пороге окончания университета.

RSS

Дни рождения

Сегодня дней рождения нет.

НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ

ПОИСК ПО САЙТУ

Подпишись на обновления сайта:


 АВТОРСКИЕ ГРУППЫ