Остров Согласия

ПОЗНАВАЯ СЕБЯ, ТЫ ПОЗНАЕШЬ ВСЕЛЕННУЮ!

Аркадий и Борис Стругацкие

- Да перестатьте вы кричать, - сказал Голос. - Перестаньте размахивать руками и угрожать. Неужели так трудно прекратить болтовню и несколько минут спокойно подумать? ... Не хотят они [дети] жить больше так, как живете вы и жили ваши предки ... Не хотят они вырасти пьяницами и развратниками, мелкими людишками, рабами, конформистами, не хотят, чтобы из них сделали преступников, не хотят ваших семей и вашего государства...
А. и Б. Стругацкие "Гадкие лебеди".

Аркадий и Борис Стругацкие

Румата все смотрел на замерший во мраке город. Где-то там ... горел в лихорадке изувеченный отец Тарра ... Где-то там слепо бродил в роскошных апартаментах Гур Сочинитель, с ужасом ощущая, как, ... из глубин его растерзанной, растоптанной души возникают ... и прорываются в сознание яркие миры. И где-то там неведомо как коротал ночь надломленный, поставленный на колени доктор Будах ... Братья мои, подумал Румата. Я ваш, мы плоть от плоти вашей! С огромной силой он вдруг почувствовал, что никакой он не бог, сберегающий ладонями светлячков разума, а брат, помогающий брату, сын, спасающий отца.
А. и Б. Стругацкие "Трудно быть богом".

Снова АБС

... Совесть у меня болит, вот в чем дело ... Иногда мне становится совсем плохо, и мне хочется найти кого-нибудь из них и просить, чтобы они простили меня ... Да, они пришли к нам не вовремя. Мы не были готовы их встретить. Мы не готовы к этому и сейчас. Даже сейчас ... столкнувшись с подобной ситуацией, я прежде всего спрошу себя: а правду ли они говорят, не скрывают ли чего-нибудь, не таится ли в их появлении какая-то огромная беда?
А. и Б. Стругацкие "Отель "У погибшего альпиниста".

И как это вы пишете вдвоем?

  Он кивнул [Вечеровский]
  - Это естественно. Тут ничего не поделаешь. Я хочу все-таки объяснить тебе, что происходит. Ты, кажется, вообразил, что я собираюсь с голыми руками идти против танка. Ничего подобного. Мы имеем дело с законом природы. Воевать против законов природы - глупо. А капитулировать перед законом природы - стыдно. В конечном счете - тоже глупо. Законы природы надо изучать, а изучив, использовать. Вот единственно возможный подход. Этим я и собираюсь заняться.
А. и Б. Стругацкие "За миллиард лет до конца света".

Представления: 616

Ответы на эту тему форума

Борис Стругацкий "Улитка на склоне" (отрывок)


БЕЗ НАПАРНИКА

(Интервью с Б. Н. Стругацким)

 


...Было безусловное и полное главенство старшего брата над младшим. Те книги, которыми зачитывался один, спустя несколько лет догоняли другого. Если старший бросался в астрономию и математику, значит, младший автоматически попадал в мир звезд и чисел. Понадобились годы, чтобы кончились подражание и опека и началось вживание друг в друга с обязательным расхождением интересов и не менее обязательными поисками компромиссов. И тогда появился писатель, которого звали «А. и Б. Стругацкие» и который жил в двух российских столицах одновременно... А теперь в Москве по-прежнему много хороших и просто замечательных писателей, особенно фантастов, кроме одного – Аркадия Натановича Стругацкого. А в Питере Борис Натанович Стругацкий под шорох дождя и шум машин говорит: «Я чувствую себя человеком, который вместе с напарником всю жизнь пилил двуручной пилой гигантское бревно. И вот напарника нет. Осталось бревно, осталась пила... Но как пилить в одиночку?.. Двуручной пилой?.. Много материала накоплено на новую книжку. Но вряд ли... вряд ли...»

БОРИС СТРУГАЦКИЙ: – Мы начали писать фантастику, потому что таково было тогда положение вещей. С фантастикой было плохо. Будь все с фантастикой благополучно, – например, как сейчас, – мы не написали бы, наверное, ни строчки. Мы бы читали фантастику, а не писали бы ее! Но вообще-то все началось, конечно, с детства. Отец буквально пичкал Аркадия книжками, всячески поощрял желание и стремление фантазировать. Фантастика стала первой литературой, которая вошла в нашу жизнь. Уэллс, Беляев, Конан-Дойл – великая троица. В отцовской библиотеке все это было. И Гоголь. И Эдгар По. И Салтыков-Щедрин, которого отец ценил особенно и которого мы со временем тоже оценили. Я помню, перед войной было у нас в семье обыкновение: вечером все садились на диван, и отец принимался рассказывать повесть-сказку, бесконечную, с вариациями, с продолжением, неописуемую мешанину из сказок и остросюжетных романов всего мира, и кончалась эта сказка каждый вечер одинаково: «Но тут наступила ночь, и все они легли спать...» Конечно, отец оказал на Аркадия самое решительное влияние. Отец и друзья.

 – Можно об отце?

Б.С. – С удовольствием. Отец наш, Натан Залманович Стругацкий, фигура в своем роде замечательная и характернейшая для своего времени. Херсонский адвокат Залман Стругацкий имел трех сыновей: Александра, Натана и Арона. Все трое стали большевиками, все трое участвовали в гражданской. Арон, младший, погиб в боях под Херсоном. Сохранилась его фотография: в кожанке, с наганом у пояса, смоляной чуб – дыбом (Аркадий в молодости был очень похож на него), вокруг вооруженные люди в бескозырках и в буденновках... Старший, Александр, был инженером, изобретателем. После гражданской стал директором завода, внедрял какой-то сверхэкономичный ветряной двигатель, зимой 37-го был арестован и расстрелян («десять лет без права переписки»). Натан, средний, во время гражданской был комиссаром, в начале 20-х был демобилизован и оказался в местечке Середина-Буда, в гостях у дальних своих родственников. Середина-Буда – это Черниговщина, замечательный стык России, Украины и Белоруссии. Там он и увидел нашу маму, Александру Ивановну Литвинчеву, дочку прасола, мелкого торговца, выбившегося из крестьян. А красавица Саша увидела Натана – комиссара, большевика, во всем ореоле войны и революции. Произошла романтическая история: отец маму похитил и увез, потому что ни о каком законном браке с коммунистом, да еще и евреем, и речи быть не могло. Дед наш, Иван Павлович, мужик крутой и твердокаменных убеждений, проклял свою любимицу, младшенькую Сашеньку, самым страшным проклятием. Партия отправила Натана в Грузию, точнее, в Аджарию, в Батум, где он работал главным редактором газеты «Трудовой Аджаристан». Время было тяжелое, голодное, но веселое – мама всегда вспоминала о нем с нежностью. В 1923-м там же, в Батуме, родился Аркадий. Мать написала отцу своему покаянное письмо, дед велел приехать, встретил сурово, но, увидев внучонка, растаял и снял родительское проклятие. А Натана партия направила уже в Ленинград – работать в горлит, то есть в цензуру. Отец был человеком высокой культуры, имел два высших образования... Между прочим, по рассказам мамы, он всегда мечтал стать писателем, даже выпустил две книжки, но не художественные – одну о живописце Самохвалове, другую – по иконографии Салтыкова-Щедрина. В Ленинграде тоже жилось не сладко, зарплата была ничтожная – и у матери (она работала учительницей), и у отца, – но отцу еще полагался так называемый «книжный паек». О, какие это были замечательные книги! Дюма, Сервантес, Верхарн, Андре Жид, Мериме, Пьер Мак-Орлан... Издательства: «ACADEMIA», «Круг», «Всемирная библиотека»... Образовалось два шкафа прекрасных книг. Они сыграли огромную роль и в судьбе Аркадия, и в моей судьбе, но, к сожалению, от славной этой библиотеки почти ничего не осталось: в тяжелое послевоенное время мы с мамой практически все распродали, – говоря попросту, проели. Я родился в 1933 году. В ночь моего рождения отца вызвали в Смольный и с большой группой партийных активистов «бросили на хлеб». Он был назначен начальником политотдела Прокопьевского зерносовхоза-гиганта. Даешь хлеб – до последнего зерна! Мама рассказывала, что там, в Сибири, он спал с наганом под подушкой. Совхоз был на грани бунта – отбирали буквально все, без остатка – и отвечал за это ограбление наш отец. Он был ортодоксальным коммунистом, никогда не колебался, никогда не участвовал ни в каких оппозициях, верил партии безгранично и выполнял ее приказы, как солдат. Но каким-то образом ухитрился при этом сохранить широкий образ мыслей, когда речь шла о литературе, живописи, о культуре вообще. Уже позже, в Сталинграде, где был завотделом культуры не то горкома, не то горисполкома, он постоянно сцеплялся со своими коллегами. То он заявлял, что советским живописцам надобно учиться мастерству у Андрея Рублева, то объявлял, что Николай Островский  – щенок по сравнению с Львом Толстым, а Дунаевский – в сравнении с Чайковским и Римским-Корсаковым. Мама считала, что сгубили его эти вот полемические эскапады, а я думаю, что главную роль сыграло то, что он запретил выдачу женам городских начальников бесплатных контрамарок в театры и на концерты. В 1937-м, летом, его исключили из партии и сняли со всех постов. Без всякого сомнения, должны были посадить, и спасло лишь то, что в ту же ночь он кинулся в Москву – искать правды. Правды отец добивался до конца дней своих и, разумеется, не добился. Когда началась война, немедленно отправился на сборный пункт, но в регулярную армию его не взяли – во-первых, он был уже не молод (45 лет), а во-вторых, у него был порок сердца. Позже, правда, уже в ноябре, он добился, чтобы взяли в ополчение, он успел повоевать под Пулковскими высотами, а в январе 1942-го его, опухшего, полумертвого, окончательно комиссовали и отправили умирать домой. Блокаду я помню, но смутно. Хорошо помню бомбежки, и как вылетели все стекла в большой комнате от взрывной волны. В ту комнату положили зашитую в саван бабушку, папину маму, когда она умерла в начале января. Там стоял мороз, как на улице, и тело лежало на диване две недели, пока не пришел из ополчения отец, и они с Аркадием унесли тело в соседний двор, где умерших складывали в штабеля... Мы были обречены. Только мама работала и получала рабочую карточку. Остальные были «иждивенцы». Осень мы протянули, потому что ели кошек: отец с Аркадием их ловили, отец убивал их в ванной и разделывал. Тринадцать кошек. Последним был микроскопический котенок, который был так голоден, что бросался на протянутую руку и пытался грызть пальцы... Я думаю, в феврале мы бы умерли все. (На нашей лестнице было 24 коммунальные квартиры, в живых там оставалось, кроме нас, еще три человека.) Но тут от Публичной библиотеки, где отец работал перед войной, была отправлена в эвакуацию, в город Мелекесс, очередная группа уцелевших сотрудников, и на семейном совете решено было, что отец с Аркадием поедут с этой группой, а мы с мамой пока останемся здесь – ибо совершенно ясно было, что я эвакуации не выдержу. Это был конец января. Отец и Аркадий оставляли нам свои карточки на февраль – в них и было наше спасение: лишние 250 граммов хлеба в день. Они уехали и – пропали. Мама ходила в Публичку, писала в Мелекесс, все было безответно и безнадежно. Только в апреле пришла страшная телеграмма: «Стругацкий Мелекесс не прибыл». Это был конец всем надеждам. Мы с мамой остались одни. Отец умер в Вологде 4 февраля 1942 года. Похоронен в братской могиле. Из целого вагона эвакуированных выжил один человек – Аркадий. Остальные умерли от холода и заворота кишок – в Кобоне их, дистрофиков, накормили от пуза кашей и хлебом и отправили в Вологду в дачном вагоне по тридцатиградусному морозу. Аркадий выжил. Из вологодского госпиталя его направили в детский дом, и тут начались его путешествия и приключения, о которых он никогда мне не рассказывал. Мне приходилось сталкиваться с детдомовцами военного времени, и я догадываюсь, почему Аркадий не любил вспоминать этот период своей жизни. В конце концов Аркадия занесло аж в Оренбург (тогда – Чкалов), и там его как человека большой грамотности (девять классов кончил, в Ленинграде!) направили начальником так называемого «маслопрома» в районный центр Ташла. «Маслопром» – это был приемный пункт, куда местное население должно было сдавать (по-моему, бесплатно) молоко, а в обязанности начальника входило молоко это пропускать через сепаратор, а образующиеся сливки регулярно отправлять в город. Нашли кому поручить это дело – вчерашнему блокаднику, вечно голодному парнишке шестнадцати лет! Он это молоке пил, сливки обменивал на хлеб и печеную тыкву, проворовался вчистую. Не знаю, чем бы все это кончилось – в военное-то время!.. Но тут одно из бесчисленных писем, которые он слал матери в Ленинград, дошло-таки – правда, не до матери, а до соседки нашей по лестничной площадке... В августе 42-го мы выехали и в середине сентября были уже в Ташле. Мама распродала все, что привезла с собою, покрыла недостачу и сама стала заведывать этим маслопромом. Она была человеком поразительного жизнелюбия и энергии. Никогда не сдавалась, никакого труда не боялась и была талантлива во всем, за что бралась. Она и на маслопроме этом освоилась моментально, стала делать какую-то особенную брынзу, получила звание мастера-брынзодела, а брынзу эту специальным транспортом вывозили в Чкалов – начальству кушать... Господи, и ее судьба, и моя, и Аркадия, и наших (будущих) жен – это же все чудо выживания, невероятный опыт длительного, многолетнего пребывания рядом со смертью! Смерть буквально гонялась за всеми нами. Вот Аркадий выжил в блокаде и в эвакуации, но в 43-м его призвали в армию, он попал в Актюбинское минометное училище – весь его курс лег тем же летом на Курской дуге. Все погибли! Один человек, кажется, вернулся  – без ног...

 – Но Аркадий остался жив!

Б.С. – Да. Потому что за месяц до этого в высших сферах было решено организовать в Москве Военный институт иностранных языков – готовить переводчиков на случай грядущих войн на Востоке. По всем училищам поехали военпреды  – собирали очередной выпуск, устраивали диктовку, отбирали тех, кто пограмотнее. В Актюбинском училище отобрали двоих. В том числе – Аркадия.

 – Мне иногда кажется, что выжившие аккумулировали в себе энергию тех, кто не вернулся... погиб... был расстрелян...

Б.С. – Вы знаете, Аркадий всегда был человеком необычайно увлекающимся, энергичным, что называется – «заводным». Мир для него с детства был исполнен загадок, тайн, сверкающих истин, и никакие, самые жуткие, условия жизни не способны были отбить у него эту жажду искать и знать. Вот представьте: загнали его служить на край света – Петропавловск-Камчатский, воинская часть, рубеж сороковых-пятидесятых, мертвый, совершенно купринский мир  – скука, пьянство, жизнь в землянке, никаких развлечений, никакой работы  – он дивизионный переводчик с японского, но японцев поблизости нет и не предвидется... (Потом, правда, его откомандировали в распоряжение пограничников, и работа нашлась – допрашивать рыбаков, попавших в наши территориальные воды, – но это уже годы спустя, в конце службы.) И вот там, в этом богом забытом мире, сидит в своей землянке лейтенант Стругацкий и при свете керосиновой лампы самозабвенно изучает теорию отражения – по Ленину и по Тодору Павлову! А какие свирепые письма он мне оттуда писал – требовал информации, больше, новейшей, самой подробной: по астрономии (я стал уже студентом тогда), по физике, и что нового в литературе, особенно в фантастике, и какие новые песни сейчас поют, и какие читают новые стихи... Школьником, до войны, он записался в Ленинградский Дом Занимательной Науки, сам наблюдал солнечные пятна, обрабатывал многолетние ряды наблюдений (считал числа Вольфа), заставлял меня наблюдать Луну, делать зарисовки, лепил мне подзатыльники за непонятливость... Прошел по экранам фильм «Гибель сенсации» – по мотивам пьесы Чапека «R.U.R.» – Аркадий немедленно принялся делать робота. На целого робота материала не хватило, но зато голова и руки были и двигались, управлялись по радио! Прочел книжку «Как сделать телескоп» – стал делать телескопы, сделал их штук десять, самый большой был два с половиной метра, самый маленький  – сантиметров тридцать – был мне обещан, если я сумею правильно срисовать Луну, как она выглядит в эту самую подзорную трубку.

 – Все эти телескопы – за счет денег на завтраки?

Б.С. – Вы и представить себе не можете, какие в те времена были в Ленинграде богатые «блошиные рынки»! Там можно было за сущие гроши купить и объектив, и окуляр, а тубус Аркадий делал сам – клеил из старых газет с удивительным искусством и терпением!

 – Вы сказали, что на формирование его мировоззрения оказали влияние отец и друзья. Кто были эти друзья?

Б.С. – Это были замечательные ребята! Они пускали меня иногда – присутствовать. У Аркаши была своя собственная комната – шесть квадратных метров, круглая печка, кровать и стол. Окно – в серую стену. Мне разрешалось сидеть на кровати, смотреть и слушать. Они философствовали, делали литературный журнал, рисовали иллюстрации к разным книжкам, ставили химические опыты... Был удивительно славный и добрый мальчик, лучший Аркашин друг, Саша Пашковский  – он умер от голода в блокаду. Был Игорь Ашмарин – он жил на одной лестничной площадке с нами, именно до его мамы дошло единственное отчаянное письмо Аркадия из Ташлы – он стал впоследствии крупным ученым, военным, ужасно засекреченным... Какие это были замечательные ребятишки, сколько таланта, энтузиазма, чистоты! Проклятая война.

 – Слушаю вас и думаю: это единственное время, когда вы жили вместе. А после войны у вас не было желания или потребности соединиться в одном населенном пункте?

Б.С. – Раз или два мы делали такую попытку, но уж очень это было сложно. И потом вы знаете, мы очень любили друг друга, но нам никогда особенно не мешало то обстоятельство, что один жил в Москве, а другой в Ленинграде. Даже, наоборот: тем сильнее было ощущение праздника, когда мы встречались. К приезду Аркадия мы, особенно мама, конечно, готовились заранее, это было  – СЧАСТЬЕ!.. И потом, если люди «связаны одной целью, скованы одной цепью», расстояние между ними ничему не мешает и ничего не решает. Когда работа того требовала, мы проводили пять-семь-девять недель в году в одной точке пространства, в остальное время активно переписывались, а в последние годы – перезванивались. Но уж когда встречались, то общались плотно, чуть ли ни круглые сутки...

 – У вас сохранялся общий интерес к литературе?

Б.С. – Точнее сказать, – общее представление о том, что в литературе хорошо, что плохо. Вкусы совпадали далеко не полностью. Я, например, всегда высоко ценил Фолкнера, Аркадий относился к нему с прохладцей. Зато Аркадий всегда любил и регулярно перечитывал, скажем, Чехова. Оба любили Грэма Грина, Хемингуэя, Сэлинджера. Оба сначала высоко ценили, а потом как-то разом охладели к Ремарку. Оба восторгались Салтыковым-Щедриным и Булгаковым. А вот Лема Аркадий разлюбил уже давно, а я до сих пер восторгаюсь его «Солярисом»... Пожалуй, главным образом в литературе мы ценили достоверность. Это определило и стиль нашей работы, и вообще нашу писательскую манеру.

 – А в чем же вы разнились?

Б.С. – Аркадий был человек чрезвычайно эмоциональный, а я – рациональный. Аркадием всегда правили чувства, я же старался все взвешивать и просчитывать на пару ходов вперед. Когда мы писали письма начальству, Аркадий постоянно норовил обложить это начальство последними словами, а я все выруливал в скучно-казенный стиль... А вообще-то вся работа наша представляла собою по сути непрерывный спор.

 – Мы часто наблюдаем, что в спорах не только рождается, но и вырождается истина. Чем вы спасались от подобного вырождения?

Б.С. – На самом деле истина ВЫРОЖДАЕТСЯ только в тех спорах, где аргументы заменяют силовыми приемами. Нам это не грозило. Мы очень быстро сформулировали для себя некоторые правила, без которых никакая совместная работа не была бы возможна. Например: возражаешь против варианта соавтора – предложи свой. Неспособен предложить – не критикуй. Результат всегда важнее спора, поэтому спор только тогда полезен, когда его выигрывают оба...

 – Кто обычно сидел за машинкой?

Б.С. – Вначале сиживали оба. Особенно в те времена, когда сам процесс печатания был еще внове. Потом АН объявил, что я неряха, печатаю грязно и вообще делаю массу ошибок. И я был от этого процесса отстранен. За редкими исключениями печатал АН. И тогда настало мое время: «Ну разумеется!  – произносил я, нисколько не скрывая торжества, – Б. Стругацкий у нас печатает безграмотно. То ли дело А. Стругацкий: «КАРОВА...» – «Врешь! »  – восклицал А. Стругацкий, и ошибка тут же ему со злорадством предъявлялась.

 – Кому принадлежала первая фраза новой рукописи?

Б.С. – Боюсь, теперь это уже невозможно установить. Дело в том, что, насколько я помню, ни одна из первых фраз не была у нас «гвоздевой». Мы стремились на каждой странице забивать два-три «гвоздика» – это могли быть какие-нибудь хохмы или редкие обороты речи, или, скажем, неожиданные эпитеты, – словом, нечто такое, за что цепляется внимание читателя. Вот персональное авторство таких «гвоздиков» установить иногда можно. Скажем, замечательное восклицание «...И животноводство!» (из «Хромой судьбы») придумал АН.

 – Ваша работа делалась вдвоем. Но у Аркадия Натановича была еще своя «делянка» – он много переводил. У него был особый писательский распорядок?

Б.С. – Да, безусловно. Он был очень педантичен, когда речь шла о работе. Вставал рано, садился за рукопись и не прекращал работы, пока не заканчивал дневной нормы.

 – Нравилась ли ему зарубежная фантастика? Какая?

Б. С. – Он читал по-английски свободно, и было время, когда Аркадий с удовольствием прочитывал всю англоязычную литературу, которая попадала ему в руки. Однако довольно рано он понял то, что большинству из нас становится ясно только сейчас, – когда на наши прилавки хлынул могучий поток самой разнообразной фантастики. Знаменитый закон Старджона: «Девяносто процентов всего на свете – дерьмо» – прекрасно применим к западной фантастике. В 60-70-е годы у нас переводилось лишь самое лучшее – лучшие вещи лучших авторов, а Аркадий Натанович уже тогда читал в подлиннике ВСЕ и уже тогда начал разочаровываться в западной фантастике, да и в детективе тоже, пожалуй. И уже много лет назад Аркадий Натанович перестал читать фантастику совсем  – и зарубежную, и нашу. Читал только, так сказать, по долгу службы – рукописи молодых или – на предмет рецензирования... Хотя, разумеется, оставались авторы, которых он читал всегда, если новые их книги попадались ему под руку: из зарубежных – Шекли, Уиндема, Брэдбери, из наших – Савченко, Лукодьянова-Войскунского, Кира Булычева, Севера Гансовского...

 – Как он относился к материальным ценностям и деньгам?

Б.С. – Все это его мало интересовало. «Денег у человека должно быть столько, чтобы не надо было о них думать». Он любил хорошо выпить, вкусно закусить, посидеть в доброй компании, посмотреть забойный фильм по видику... А более всего любил он почитать хорошую книжку – и даже не почитать, а перечитать: он был высоко квалифицированным читателем.

 – ...А к людям?

Б.С. – Он был, повторяю, человеком эмоциональным, с удовольствием (особенно в молодости) и легко сходился с людьми. Если угодно – увлекался новыми людьми. Но у него очень многое зависело от настроения. Если Аркадий Натанович в хорошем настроении, – трудно представить себе человека более веселого, обаятельного, доброжелательного, терпимого, остроумного, легкого, жизнерадостного. Но если настроения нет, если хандра навалилась, – тогда лучше под руку ему не подворачиваться, он становился совсем другим человеком и в эти минуты рекомендовалось держаться от него подальше. И вообще он как-то уставал от людей. Редко кто из его знакомых может похвастаться, что ТЕСНО общался с ним больше пяти-шести лет. Потом обычно наступало известное охлаждение...

 – О чем вы беседовали с Аркадием Натановичем в последнее время? Наверное, о том же, что и все мы: политика, цены, проблемы?

Б.С. – Да, конечно, первые годы перестройки мы много говорили о политике, о ближайшем будущем, пытались проанализировать происходящее и понять, что там «за поворотом, в глубине»... Разумеется, ждали путча – в той или иной форме. Написали «Жиды города Питера»... Правда, в последний год болезнь уже давала о себе знать – Аркадий Натанович стал гораздо меньше интересоваться политикой, сделался к ней почти равнодушен... В августовские дни я звонил ему, поздравлял с днем рождения, мы говорили о провале переворота... Он чувствовал себя неважно, но мне и в голову не пришло тогда, что все может так страшно и быстро кончиться...

 – Вопрос последний: где Аркадий Натанович похоронен?

Б.С. – Как он и просил, прах его был развеян над Подмосковьем.

Бориса Натановича расспрашивала Светлана Шидловская
19 сентября 1992 года

ОТВЕТЫ БОРИСА СТРУГАЦКОГО НА ВОПРОСЫ

ВОПРОС: Вам приходилось менять взгляды?

Как и любому нормальному человеку, прожившему достаточно долго. Помните? Кто в молодости не был радикалом, тот бесчестен; кто к старости не стал консерватором, тот глуп. Та эволюция взглядов, через которую мы прошли, совершенно характерна для целого поколения советских людей. Начинали отчаянными комсомольцами и отпетыми сталинистами. Были искренне уверены, что коммунизм вот он, рядом, и не только в СССР, а и во всем мире... Современный молодой человек не в состоянии даже представить себе эту степень оглупленности и политизированности, эту страшненькую смесь энтузиазма и фанатизма, жертвенности и глупости, ненависти и жажды добра для всего прогрессивного человечества. Мы были стопроцентными жителями Оруэлловского мира. В конце пятидесятых этот мир дал трещину, а в начале шестидесятых мы ясно уже понимали, что нами правят враги культуры и безнадежные жлобы. Однако надежда на социализм с человеческим лицом не умирала в нас до самого 68-го. Только после вторжения в Чехословакию мы окончательно поняли, что будущее наше беспросветно и что идея коммунизма убита навсегда. Эта красивая абстрактная идея просто не выдержала столкновения с реальностью. Сейчас уже само слово коммунизм сделалось бранным. И очень жаль. Ведь по замыслу, коммунизм – это общество справедливости, мира и свободного выбора. Трудно представить себе порядочного человека, который отказался бы жить в таком обществе. Другой вопрос – достижимо ли оно?..

ВОПРОС: Вам бывает страшно?

Конечно. И очень часто. Мне бывает страшно за близких и любимых. За себя. За наше общее будущее. За всех наших людей, которых так легко обмануть. Мне страшно видеть лица тех, кто жадно слушает Жириновского или Невзорова, кто их повторяет, кто им поверил и уже заразился их ненавистью... Я боюсь пророков. И еще больше я боюсь лжепророков. Нет ничего страшнее лжепророков, они кричат о любви, о славе, о победах, а за душою у них нет ничего, кроме ненависти и жажды властвовать...

ВОПРОС: ...Это крах или рождение нового мира?

Я уверен, что мы сейчас присутствуем при рождении нового мира. А роды - это всегда боль, стоны, мучение. Мы расплачиваемся сегодня за насилие над историей, за деяния тех людей, которые вообразили, что дерево будет расти быстрее, если тащить его вверх за ветви. Сейчас идет возвращение на торную дорогу цивилизации, возврат к естественному ходу истории.

ВОПРОС: Вы не пытались искать спасения в религии?

Нет, никогда. В молодости, как и положено истинным большевикам, мы были воинствующими атеистами, то есть идеологическими Хамами. Потом это прошло. Но верующими мы не стали. Мы не смогли бы ими стать, даже если бы захотели. Не тот характер. При всем своем уважении к религии я и сейчас отношусь к ней, как к социальному наркотику. Человек слаб, беззащитен, ему страшно, одиноко, и вера в Бога приходит к нему как спасение от боли и страха. Идеологический транквилизатор. Я плохо верю в религиозность сильных. Религия достояние слабых и потерявших надежду. И благо ей, как и всякому лекарству, которое лечит.

ВОПРОС: ...Будете ли писать фантастику?

Не знаю. Не могу сказать вам сразу: нет. Но и да сказать не могу. Трудно начинать новую жизнь в шестьдесят лет. Я буду пытаться.

[Интервью взял Урбан в 1992 году]

ЛЮДЕНЫ (от «хомо люденс» — «человек играющий») — «Мы — не люди. Мы — людены. Не впадите в ошибку. Мы — не результат биологической революции. Мы появились потому, что человечество достигло определенного уровня социотехнической организации. Открыть в человеческом организме третью импульсную систему могли бы и сотню лет назад, но инициировать ее оказалось возможным только в начале нашего века, а удержать людена на спирали психофизиологического развития, провести его от уровня к уровню до самого конца... то есть в ваших понятиях воспитать людена — это стало возможным совсем недавно. Третья импульсная обнаруживается с вероятностью не более одной стотысячной. Мы пока не знаем, откуда она взялась и почему. Скорее всего это результат какой-то древней мутации. Нас мало. И девяносто процентов люденов совершенно не интересуются судьбами человечества и вообще человечеством. Но есть группа, которая не может забыть, что мы плоть от плоти вашей и что у нас одна родина, и уже много лет мы ломаем голову над тем, как смягчить последствия... Ведь фактически все выглядит так, будто человечество распадается на два вида. И никуда вам не деться от этого ощущения при мысли о том, что один из вас ушел далеко за предел, не преодолимый для ста тысяч. И самое страшное, что трещина проходит через семьи, через дружбы...»; синоним термина «людены» — метагом, то есть «за-человек».

(А. и Б. Стругацкие, "Волны гасят ветер")

Любимые книги Бориса Стругацкого

Идея составления этого списка принадлежит не мне. Меня попросили, и я, поразмыслив, согласился. С удовольствием.

"Друзья, которые не умирают".
"Друзья, которые, никогда не предают".
"Друзья, которые всегда с тобой".
Книги.

Не все подряд. И даже не самые уважаемые. Вовсе не обязательно те, перед которыми склоняешь голову в почтительном поклоне. Но обязательно -- самые любимые. Выдержавшие испытание временем. Прошедшие с тобою через все жизненные перипетии и сохранившиеся на полке -- теперь уж навсегда, до самого конца, когда не осталось уже времени все их перечитать еще раз. В пятый. В седьмой. В десятый.

Предлагаемый список совершенно, если угодно -- вызывающе, -- субъективен. Никаких глубокомысленных обоснований. Никаких ссылок на историческое значение и роль в мировой культуре. Только -- любовь, благодарность, память. И откровенное признание: без этих книг я был бы другим. Более того: без них я был бы хуже. На полках моих стоит еще много замечательных и даже великих, с уважением читанных и даже перечитанных, но нет у меня к ним той нежности, той благодарности -- за всю жизнь и на всю жизнь.

И строго говоря, это не есть рекомендательный список.Я никому ничего не рекомендую. Просто я предлагаю вниманию читателей те книги, которые особенно люблю сам. Вообще говоря, я в библиотеке держу только те книги, которые прочитал как минимум дважды (за очень редким исключением). Так вот в списки попали те из них, которые я прочитал не менее трех раз.

Пусть заинтересованный читатель сделает из вышесказанного свои собственные выводы.

А.Адамович "Каратели"
И.Бабель "Одесские рассказы""Конармия"
Г.Бакланов "Пядь земли", "Мертвые сраму не имут"
Б.Балтер "До свидания, мальчики"
В.Белов "Привычное дело"
А.Бек "Волоколамское шоссе", "Новое назначение"
Г.Белль "Глазами клоуна"
В.Богомолов "В августе сорок четвертого"
Ю.Бондарев "Батальоны просят огня" , "Двое"
Р.Брэдбери "451 по Фаренгейту"
М.Булгаков "Театральный роман""Мастер и Маргарита"
В.Быков "Мертвым не больно"
Веркор "Люди или животные"
И.Во "Пригоршня праха""Мерзкая плоть"
А.Володин "Осенний марафон"
К.Воннегут "Колыбель для кошки""Сирены Титана"
К.Гамсун "Пан"
Я.Гашек "Похождения бравого солдата Швейка" (части 1, 2)(части 3, 4)
О.Генри "Короли и капуста", большинство рассказов
Н.Гоголь "Вечера на хуторе близ Диканьки" (часть 1)(часть 2)"Нос" , "Портрет" , "Записки сумасшедшего"
Д.Голсуорси "Сага о Форсайтах"
М.Горький "В людях"
Д.Гранин "Зубр", "Место для памятника"
И.Грекова "На испытаниях", "За проходной", "Дамский мастер"
Г.Грин "Комедианты", "Наш человек в Гаване"
Дж.Даррелл "Под пологом пьяного леса""Путь кенгуренка"
Ч.Диккенс "Записки Пиквикского клуба"
С.Диковский "Патриоты", "Комендант Птичьего острова"
Ф.Джексон "...Да поможет мне бог"
Д.К.Джером "Трое в одной лодке", "Как мы писали роман"
А.Доде "Тартарен из Тараскона"
Ю.Домбровский "Хранитель древностей"
Ф.Достоевский "Игрок" , "Бесы"
В.Дудинцев "Не хлебом единым"
А.Дюма Трилогия о д'Артаньяне
Ф.Дюрренматт "Авария", "Визит старой дамы", "Обещание"
М.Зощенко Рассказы
В.Иванов "Русь Великая"
И.Ильф, Е.Петров "Двенадцать стульев""Золотой теленок"
Ф.Искандер "Ночь и день Чика", "Созвездие Козлотура"
В.Каверин "Скандалист, или Вечера на Васильевском острове", "Два капитана"
Л.Кассиль "Кондуит и Швамбрания" (первое издание)
Ф.Кафка "Процесс""Превращение"
Б.Келлерман "Тоннель"
Р.Киплинг "Книга Джунглей"
У.Коллинз "Лунный камень"
Э.Колдуэлл "Мальчик из Джорджии", большинство рассказов
А.Конан Дойл "Записки о Шерлоке Холмсе", "Сэр Найгель"
Ш. де Костер "Легенда об Уленшпигеле"
В.Конецкий "Соленый лед"
М.Крайтон "Штамм АНДРОМЕДА"
А.Куприн "Поединок", "Гранатовый браслет", "Суламифь"
В.Курочкин "На войне как на войне"
Л.Лагин "Старик Хоттабыч" (первое издание)
М.Ларни "Четвертый позвонок", "Госпожа советница"
М.Лассила "За спичками"
С.Лем "Солярис", "Голос неба", "Записки Ийона Тихого"
М.Лермонтов "Герой нашего времени"
Н.Лесков "Несмертельный Голован", "Леди Макбет Мценского уезда", "Левша"
Х.Ли "Убить пересмешника"
Д.Лондон "Майкл, брат Джерри", "Морской волк"рассказы
Н.Льюис "Сицилийский специалист"
Т.Манн "Записки авантюриста Феликса Круля"
Г.Г.Маркес "Осень патриарха"
П.Мериме "Хроники времен Карла IX", "Локис"
И.Меттер "По совести" и другие рассказы
С.Моэм "Дождь" и другие рассказы
В.Набоков "Лолита"
В.Некрасов "В окопах Сталинграда"
Нибел и Бейли "Семь дней в мае"
П.Нилин "Жестокость", "Испытательный срок"
Д.Олдридж "Морской орел", "Не хочу, чтобы он умирал"
В.Орлов "Альтист Данилов"
Д.Оруэлл "1984"
Д.О'Хара "Дело Локвудов", "Свидание в Самарре"
Э.А.По "Приключения Артура Гордона Пима", "Черный кот"
Н.Помяловский "Очерки бурсы"
Д.Пристли "Затемнение в Грэтли"
А.Пушкин "Капитанская дочка", "Пиковая дама" , "Дубровский"
Ф.Рабле "Гаргантюа и Пантагрюэль" (книга 1)(книга 2)(книга 3)
Э.М.Ремарк "Триумфальная арка""Три товарища""Черный обелиск"
А.Рыбаков "Тяжелый песок"
К.Саймак "Заповедник гоблинов""Все живое"
М.Салтыков-Щедрин "История города Глупова", "Помпадуры и помпадурши"
Д.Свифт "Путешествия Гулливера"
Ю.Семенов "Семнадцать мгновений весны"
Э.Сетон-Томпсон "Королевская аналостанка", "Домино"
Ж.Сименон Практически все романы о Мегрэ
К.Симонов "Живые и мертвые"
А.Солженицын "Один день Ивана Денисовича""Матренин двор", "Случай на станции Кречетовка", "Архипелаг ГУЛАГ" (том 1)(том 2),(том 3)
Д.Стейнбек "Зима тревоги нашей"
Р.Стивенсон "Потерпевшие кораблекрушение""Остров сокровищ"
Д.Сэлинджер "Над пропастью во ржи"
М.Твен "Том Сойер""Гек Финн""Янки при дворе короля Артура"
А.Толстой "Детство Никиты", "Похождения Невзорова, или Ибикус", "Эмигранты"
(ранние издания)
Л.Толстой "Хаджи Мурат", "Война и мир"
Ю.Трифонов "Старик", "Дом на набережной"
Ю.Тынянов "Смерть Вазир-Мухтара", "Подпоручик Киже""Пушкин" (часть 1) , (часть 2) , (часть 3)
Т.Уайлдер "Мартовские иды", "Теофил Норт"
Р.П.Уоррен "Вся королевская рать"
Г.Уэллс "Война миров""Остров доктора Моро""Человек-невидимка"
А.Фадеев "Разгром"
Г.Фаллада "Волк среди волков"
Л.Фейхтвангер "Иудейская война", "Лисы в винограднике"
Г.Флобер "Саламбо"
У.Фолкнер "Деревушка", "Город", "Особняк"
М.Фрейн "Оловянные солдатики"
М.Фриш "Homo faber"
Э.Хемингуэй "По ком звонит колокол", "Иметь и не иметь", "Фиеста"
Д.Хеллер "Уловка-22"
К.Чапек "Война с саламандрами"
А.Чапыгин "Разин Степан"
Г.К.Честертон "Рассказы о патере Брауне"
А.Чехов Рассказы
Д.Чивер "Буллет-Парк", романы о семействе Уопшотов
Е.Шварц "Дракон""Голый король"
Г.Шерфиг "Скорпион", "Пропавший чиновник"
В.Шефнер "Сестра печали"
М.Шолохов "Тихий Дон" (книги 1,2)(книги 3,4)
И.Шоу "Богач, бедняк", "Молодые львы"
В.Ян "Чингиз-хан" (Книга 1)(Книга 2)

Произведения АБС

Романы
  Трудно быть богом
  Пикник на обочине
  Парень из преисподней
  За миллиард лет до конца света
  Беспокойство (Улитка на склоне-1)
  Путь на Амальтею
  Малыш
  Дело об убийстве, или отель "У погибшего альпиниста"
  Хищные вещи века
  Стажеры
  Далекая Радуга
  Дьявол среди людей
  Обитаемый остров
  Жук в муравейнике
  Улитка на склоне
  Экспедиция в преисподнюю
  Гадкие лебеди
  Волны гасят ветер
  Град обреченный
  Понедельник начинается в субботу
  Сказка о тройке
  Отягощенные злом, или сорок лет спустя
  Страна багровых туч
  Хромая судьба
  Бессильные мира сего
Киносценарии
  Дело об убийстве (Отель "У погибшего альпиниста")
  День затмения
  Машина желаний
  Пять ложек эликсира
  Сталкер
  Туча
  Чародеи
Повести
  Полдень, XXII век (Возвращение)
  Дни затмения
  Попытка к бегству
  Подробности жизни Никиты Воронцова
  Второе нашествие марсиан
  Без оружия
  Благоустроенная планета
  Четвертое царство (На грани возможного)
  Дни Кракена
  Извне
  Повесть о дружбе и недружбе
  Жиды города Питера, или невеселые беседы при свечах
Рассказы
  Бедные злые люди
  Белый конус Алаида
  В наше интересное время
  Забытый эксперимент
  Испытание "СКИБР"
  Моби Дик
  Ночь на Марсе
  О странствующих и путешествующих
  Первые люди на первом плоту
  Песчаная горячка
  Спонтанный рефлекс
  Человек из Пасифиды
  Чрезвычайное происшествие
  Частные предположения
  Шесть спичек

Спасибо, Лена, за информацию. С удовольствием прочла биографию - и вот весь человек встал перед глазами. Откуда взялся, из какого теста замешан? Это о многом говорит.

Я не любитель фантастики, и Стругацких читала мало. Но это не мешает мне очень уважать этих замечательных людей. Из списка любимых книг совпало с моим одно только имя - Бабель. Это потрясающие вещи, которые сердце рвали. Перечитывать его тяжело.

Стругацкие - не фантасты. Жанр, в котором они писали, трудно определить. Скорее всего это философское прогнозирование, многовариантное как во времени, так и в пространстве. Авторство многих терминов, которыми сейчас пользуются ученые, принадлежит им. Вертикальный прогресс, сталкер, прогрессорство.

Тарковский, Алексей Герман... У меня замечательные единомышленники. Именно АБС привели меня в эзотерику. Хотя оба отрицали до конца жизни бессмертие души. А писали именно об этом. 

Именно тебе, Аделина, и только тебе я бы посоветовала прочитать короткую повесть "За миллиард лет до конца света". Об ученых, их работе, об ответственности перед Знанием, о законе возрастания энтропии.

  Глава 1
  Глава 2
  Глава 3
  Глава 4
  Глава 5
  Глава 6
  Глава 7
  Глава 8
  Глава 9
  Глава 10

Спасибо, Лен, может быть настроюсь и прочту. Сейчас пока другие темы в голове, сложно мне раздваиваться. Но на заметочку взяла.

А термин "сталкинг " я нашла у Кастанеды. Кто же из них был первый? Или открытия носятся в воздухе?

А что он обозначает у Кастанеды?

  • Сталкинг, сталкерство — жаргонное название экстремальных видов индустриального туризма.
  • Сталкинг — описанная Карлосом Кастанедой техника выслеживания своих чувств и эмоций с целью постоянного и полного контроля над собой.
  • Сталкинг — в английской культуре навязчивое домогательство в виде следования по пятам, розыска, слежения по причине безответной любви, ревности и т. д.

Сталкер (человек) — человек, занимающийся исследованием опасных объектов и территорий, связанным с риском для здоровья или жизни (авторство не указано).

Годы надо помнить, чтобы сравнить. Помню, читала у братьев, что слово "сталкер" родилось у них вообще от какой-то английской фамилии.

Сталкинг - название одной из форм индустриального туризма  целью которого является исследование территорий, зданий и инженерных сооружений производственного (не гражданского) или специального назначения, а также любых оставленных (заброшенных) сооружений с целью получения психического и эстетического удовольствия или удовлетворения исследовательского интереса. Слово происходит от слова «сталкер » — так в фантастической повести «Пикник на обочине » братья Стругацкие  назвали людей нелегально проникающих для поиска ценных артефактов на охраняемую территорию, куда, по официальной версии властей, упал метеорит.

А откуда это название взяли они?

В рассказе Редъярда Киплинга  «Stalky and Co» главного героя звали «Стоки», в значении пройдоха, проходимец. Именно из этого произведения слово «сталкер» позаимствовали братья Стругацкие, о чем они сами говорили.

"Десять лет назад Борис Натанович Стругацкий рассказал в одном из интервью , откуда они с братом взяли это слово:

«Сталкер» — одно из немногих придуманных АБС слов, сделавшееся общеупотребительным. Словечко «кибер» тоже привилось, но, главным образом, в среде фэнов, а вот «сталкер» пошел и вширь, и вглубь, правда, я полагаю, в первую очередь все-таки благодаря фильму Тарковского. Но ведь и Тарковский не зря же взял его на вооружение — видимо, словечко получилось у нас и в самом деле точное, звонкое и емкое. Происходит оно от английского to stalk, что означает, в частности, «подкрадываться», «идти крадучись». Между прочим, произносится это слово, как «стоок», и правильнее было бы говорить не «сталкер», а «стокер», но мы-то взяли его отнюдь не из словаря, а из романа Киплинга, в старом, еще дореволюционном, русском переводе называвшегося «Отчаянная компания» (или что-то вроде этого) — о развеселых английских школярах конца XIX — начала XX века и об их предводителе, хулиганистом и хитроумном юнце по прозвищу Сталки.

Очевидно, не в последнюю очередь этот термин «пошёл и вширь, и вглубь» благодаря Василию Павловичу Максимову, который, вскоре после выхода «Пикника на обочине», первым перевёл на русский язык Кастанеду. Тем не менее, у Кастанеды этим словом обозначается нечто иное, нежели у Стругацких. Вот одно из расхожих определений:

Сталкинг — духовная практика «преследования себя», описанная в книгах Карлоса Кастанеды и др.

Да и общее между сталкерами Стругацких и Кастанеды есть: переходящая в стойкую уверенность надежда на чудо...

vlapandr

RSS

Дни рождения

Сегодня дней рождения нет.

НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ

ПОИСК ПО САЙТУ

Подпишись на обновления сайта:


 АВТОРСКИЕ ГРУППЫ